![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
indrajaMano ataskaita iš vaidmenų žaidimo „Miestelis“ apie 1863 m. sukilimą.
Мой отчёт об игре «Городок» про восстание 1863 г. Возможны некоторые неточности.
Отчизна песен и оратаев,
за что нас мучишь и доколь?
В какое радостное завтра
ведешь ты через кровь и боль?
Откуда злобы полыханье
и клятвы ложные Литвой?
Что за палящее дыханье
над этой детской головой?
Отчизна ты моя, послушай,
против кого и с кем идешь?
Зачем мне разрываешь душу
и от кого чего так ждёшь?
1972
Юстинас Марцинкявичюс, пер. Михаил Родионов
Жизнь Казимежа Юшкевича, учителя естествознания гимназии города Радома, в 1862 году складывалась весьма неприятно. Жена Кристиана уехала лечиться от чахотки. Обожаемый поэт Анджей Каминский был убит на дуэли, на которой Юшкевич присутствовал как секундант, а его неопытностью мог воспользоваться секундант противника прапорщик Андрей Александрович Орлов. Учитель пребывал в некоторой растерянности и общался в основном со своей добросовестной экономкой Анной Фёдоровной Казанцевой, её братом гимназистом Александром и в смежной квартире проживавшим их отцом чиновником Фёдором Алексеевичем Казанцевым. Казанцевы его часто угощали у себя, в комнате у них висел портрет покойной матери и (не покойного) Его Величества Государя Императора. Из окна открывался вид на квартиру уездного исправника Сергея Михайловича Одинцова, которого Юшкевич воспринимал как хоть высокопоставленного и богатого, но, прежде всего, соседа. А также – вид на жандармерию и управу благочиния.
***
На Рождественской мессе учитель Юшкевич пытается сердцем принять слова ксёндза, что следует любить каждого человека, не только близких и друзей. Не получается. Свеча упала – плохая это примета. Казимеж отправляется на вечер у Радзивиллов: сельский коллега Франтишек Челмицкий пригласил его, учителя языков Антония Витольда Грицкевича и учителя «гистории» Йозэса Стахъевского побеседовать. На беседе выясняется, что Челмицкий принадлежит к местному руководству восстания, которое должно вот-вот начаться. Юшкевич знает, что восстания чистыми и прекрасными не бывают, думает, что шансов на победу крайне мало (разве это первая попытка?). Челмицкий говорит, что другой возможности может не быть. Он так сильно верит, его так жалко. Эй, а если на балу рядом услышат выстрелы холостыми патронами!? Юшкевич, единственный из гостей, берёт пистолет. Франтишек, я слабый человек, могу испугаться, забери у меня его, если сочтёшь нужным, я не донесу на тебя. А если хочешь, чтобы стрелял – придётся учить.
У переправы через речку Юшкевич сваливается на глинистый берег. Жандармский патруль созерцает, как он разыгрывает пьяного, и даже не интересуется, что учитель носит к собой. Про шляхетское право на личное оружие Юшкевич с перепуга не помнит, и в ту ночь спит в обнимку с пистолетом. В предчувствии важных событий он оплачивает все счета и пишет удостоверение своей экономке, которым обязывает её их оплачивать и забирать своё жалование, если сам будет не в состоянии это делать. В указанное Челмицким время поспешно собирается на урок. Как хорошо, что молодой князь Генрик приглашал посмотреть новую книгу! Но совестно отправлять сопровождающего Александра назад, пообещав ему крокодил в следующий раз. В то же утро сосед исправник Одинцов разгуливает по комнате и рассматривает пистолет, вслух размышляя об особенностях его употребления. Фёдор Алексеевич через открытое окно советует спросить в жандармерии.
При возне с оружием на землю падает крестик, подарок сестры – опять примета. Челмицкому приносят письмо, тот показывает его Юшкевичу. Восстание в Польше началось. Письмо странное, в нём обещают то, чего ещё нет – но, может быть, так действительно привлекут людей? Польша уже борётся, увы, люди уже гибнут – есть ли у нас право оставить её одну? Для gente Lituanus, natione Polonus она должна бы значить ещё больше, чем для его коллег «литвинов». Есть ли право остаться в стороне, если вся жизнь была наполнена ожиданием часа, когда Ойчизна сможет получить свободу? Присяга? А что это означает – надо будет делать всё, что укажут? Не надо даже присяги? Меня предупредят, когда будет нужно? Стрелять буду, только если не окажется иного пути... Юшкевич отправляется домой с заряженным боевыми патронами пистолетом, листовками, алыми и белыми ленточками да указанием согласиться на мнимое сотрудничество, если схватят жандармы.
Казимеж желает поговорить с коллегами, но их трудно найти в свободное от работы и их развлечений время. Кругом – уши, так что разговоры ведутся как будто бы о теме деликатной – но иной. «Любовь бывает безумная и слепая, но это – любовь. Если она существует, должны быть не только стихи о ней». Пан Грицкевич не хочет ало-белую ленточку. Юшкевич объясняет, что это не излишество, это – ради безопасности. Он не хотел бы в сумерках по ошибке всадить пулю в своего друга. Пан Стахъевский приветствует происходящее, но ведёт себя слишком несдержанно. Лехослава Терновского, про которого упоминал Челмицкий, нигде нет. Сотрудники больницы советуют обращаться с вопросами по месту жительства к жандармам, да больница как-то приветливее. И санитара больничного Казанцевы иногда обедом угощают. Гимназиста соседа Александра почему-то уводят в жандармерию, а после одного урока пана Стахъевского Саша бросает гимназию. Мало что за дурь у этих молодых. Челмицкий, если искренне, д-дурак, ну а кто в таком случае я – если как бы всё понимаю, а его слушаюсь и ввязываюсь? Да моя жизнь и так глупая, Каминский–Орлов–рукописи, бессмысленная гибель в мирное время, и ничего не поделаешь,– а тут хоть смысл есть. Старый знакомый, ещё один литвин (что это у них за новая мода такая?), полицейский Довгаль, предупреждает про опасные мысли у людей и призывает их переубеждать, а также рассказать про такие настроения управе благочиния, которая никого арестовывать не станет. Юшкевич интересуется, не понравилось ли бы Довгалю работать в благочинии Польши – оно ведь тоже означало бы заботу о согражданах. Да нет, дело в том, чтобы не пролилась кровь, сохранился бы народ... Юшкевич пытается себе представить, что завтра ему может понадобиться стрелять в Довгаля. Это не помещается в голове. Он сидит в ресторации с коллегами из гимназии, те рассказывают не слишком научно обоснованную историю про крокодила Радзивилла. В ресторации обслуживают медленно, приезжий высокопоставленный чиновник господин Александр Павлович Эшенберг даже уходит, не дождавшись. Юшкевич пытается донести до коллег мысли Довгаля, тем более, что они считают того честным человеком, и напомнить о «не убий», но на товарищей это не оказывает сильного впечатления. Зато они умудряются попасть в крайне неудобное положение. «Шляхту погубило буйство, пьянство и вольность» – «С чего начнём воздержание?», на что жандарм (?) у столика рядом отвечает – «Трепло вы!». Стахъевский считает это за оскорбление, вроде бы Грицкевич говорит, что это правда. Теперь уж проповедь не прочтёшь. На обратной дороге кто-то выдвигает идею начать с казначейства. «Впервые слышу про нечто на эту тему, что принесёт практическую пользу», – грустно шутит Юшкевич.
По дороге в корчму приходится переправляться через несколько благоучинённую, но всё ещё опасную переправу. Юшкевич Челмицкому тогда говорил – если что-то и начнётся, то там и увязнет! Жена доктора Агафья Станиславовна Рогова находит, что берег прибран со стороны города, а не прибран – с другой стороны, на землях Радзивиллов. По совету Довгаля Юшкевич собирается написать жалобу на этот счёт. Хочется составить и завещание, но даже сосед, казначейский чиновник, не знает, где именно это делается согласно новейшим порядкам. (У Фёдора Алексеевича ныне столько работы, что он даже пить бросил). Спрашивать в управе благочиния может быть подозрительно. Больше всего Юшкевич хочет найти отца Зигмунта и спросить его, как следует поступать христианину во время надвигающегося кровавого восстания, да отца невозможно застать на месте. Про Зигмунта говорил Франтишек, а другой, приезжий ксёндз, не вызывает такого доверия. В воздухе – предчувствие. Фёдор Казанцев советует детям в случае чего прятаться в больнице рядом, Юшкевич советует Казанцеву быть поосторожнее в казначействе. Кому же эти счета оплачивать нравится.
Однажды во время сильного дождя Юшкевич через окно видит, как к жандармерии сзади подбегают и в лес убегают два человека. Дым, огонь – то ли управа, то ли жандармерия горит, люди толпятся на улице. Выстрелы? Он сопровождает Анну в сторону больницы, возвращается домой, она бежит обратно за ним, Казанцев старший тоже, он их с трудом уговаривает, что отсюда лучше видно, а огонь не перебросится, потушат. Мысли – о том, что это, наверно, начало, но почему никто не предупредил? Теперь что, стрелять? В кого?
В суматохе в больницу несут раненых, ломятся в дверь жандармерии (помогает откуда-то появившийся молодой князь Генрик Радзивилл). Среди раненных в больнице – Грицкевич (как? почему?), он говорит, что надо предупредить остальных. Из «остальных» Юшкевичу известен Стахъевский. Со двора Стахъевского видно, как из больницы уносят тело Челмицкого. Земля уходит из-под ног. Даже не на секунду.
Пан Стахъевский решает, что «погибла Ойчизна», и по этому поводу устремляется напиться и застрелиться, или кого-нибудь застрелить, или вызвать их оскорбившего жандарма на дуэль. Приходится пытаться усмирить коллегу, а на идею пригласить Юшкевича секундантом Казимеж отвечает, что скорее уж застрелит Стахъевского сам. Юшкевич пытается довести Йозэса с него глупствами до костёла – пусть ксёндз вразумит. Ксёндз Зигмунт Бранкович встречается прямо на дороге, и, хоть сперва говорит, что церковь дуэлей не одобряет, после пояснения причин выдаёт буйному дуреню благословление. Мир сошёл с ума! У казармы панов учителей спрашивают о наличии у них оружия. Оружие есть, право есть.
Юшкевич теряет надежду остановить Стахъевского. Повсюду кишат солдаты и жандармы. При очередной проверке, услышав фамилию, внезапно появляется прапорщик Орлов. Тот самый секундант Белозёрского на дуэли, на которой был убит поэт Анджей Каминский. Юшкевич и сам понимает, что формально ему нечего спросить с Орлова, так что советует больше с дуэлями дела не иметь и знакомств такого рода, как с ним, не заводить. Приятная встреча, ничего не скажешь. На следующем шагу его вежливо просят зайти внутрь и ответить на несколько вопросов. Спрашивает господин Эшенберг – только почему? Растерявшийся из-за всех этих почти одновременно его застигнувших обстоятельств, Юшкевич отвечает. «А потом вы это повторите на военном трибунале», – изрекает Эшенберг. Что!? Как поджигали жандармерию!? Юшкевич понимает только, что теперь он уже не скажет ничего. Стахъевскому за его дуэль, говорят, и вовсе грозит казнь. А Юшкевич должен отправляться домой и сидеть там. Соображает он ровно столько, чтобы объяснить, что если ему не позволено гоняться за паном Стахъевским, пусть о благоразумии того позаботятся жандармы, и – чтобы отправиться домой. Встреченный патруль желает его обыскать, но оставляет в покое при совете пойти к господину Эшенбергу и выяснить, кто тут начальник поважнее. Обыска Юшкевич крайне не желает – он хоть и роздал все листовки, а письмо и ленточки всё ещё при нём. Псякрев, значит, тот деликатный господин начальник действительно большой. А пока местные власти не знают, что он под домашним арестом, можно чуть по городу погулять.
Жизнь дома тоже странная. Казанцевы завели домовую книгу, в которой пишут, кто когда ушёл и пришёл. Юшкевичу власти тетради для этих нужд не выделили, за свои средства он её завести отказывается – да и куда-то ходить не дозволенно. Про пана Грицкевича ничего не слышно. Счета и жалованье не поступают. А город вокруг, похоже, живёт как жил, как будто бы военное положение было бы у одних только Казанцевых. Завещание написать по-прежнему хочется, где и как – неизвестно, да и управа благочиния сгорела, она в одном здании с жандармерии. Фёдор Казанцев, похоже, согласился бы поставить печать на документе с фальшивой датой, если это нужно для благих целей, но тут Казимеж осознаёт, что замысел бесплодный, так как он хотел бы переписать имение Лещиново жене и Анне. Или просто Анне. К Казанцевым погостить приходит соседка Пелагея Львовна Одинцова, у неё мужа теперь много дел. Гимназиста Александра то нет дома, то отец пытается удержать его, а тот бормочет нечто про «они меня слушаются» и убегает. Приходят слухи – то ли где-то стреляли, то ли корчму вырезали. Значит, восстание всё-таки имеет место, надеялись не зря! Но не удивительно, что вести о нём не радостные. Юшкевич не собирается сбежать – схватят. Прятать улики, скрывать свою причастность? А как же светлая память Франтишека Челмицкого, который так верил в своё дело, который поверил Юшкевичу и оставил ему его свободу, не потребовав присяги? Теперь он использует эту свободу, чтобы сохранить верность. Хоть и совестно как бы причислять себя к ним, когда на деле не сделал и не сделаешь ничего.
Плохие новости – задержали Александра Казанцева. Его отец и сестра переживают, несут в тюрьму тёплую одежду. Что же он мог сделать? В жандармерии, как прекрасно видно в окно, хозяйничает Эшенберг. Кто-то спрашивает, не пойдёт ли пан учитель на мессу. Месса – хороший повод. Казимеж собирает необходимые вещи и объясняет соседям, что идёт к Эшенбергу за позволением на неё отправиться. На коротком пути до жандармерии он отчетливо осознаёт, что теперь мог бы взять пистолет и пристрелить господина Главного Начальника. Впервые в жизни понимает, что смог бы.
Из жандармерии, его, разумеется, уже не отпускают. Пистолет Эшенберг отбирает сразу, а листовки и другое обещают обязательно найти. Вы так хотите видеть это? Что же, хорошо. Юшкевич пристегивает ало-белую ленточку к сюртуку. Мимо ведут Марыську, служанку вдовы Гражины Каминской. Какие же неожиданные встречи с людьми из той жизни. Рядом с арестованным кто-то забывает ружьё, потом спохватывается. А ведь тут могли бы быть три трупа, будь тут кто-то с другими настроениями. За стеной слышен шум, крики, голос – неужели – соседа Фёдора Алексеевича? Эшенберг находит время для беседы. «Я никого не убил», – говорит Казимеж. Он ведь видел вблизи, как убивают человека. Это жутко.
Юшкевич оказывается в камере рядом со своим соседом. Фёдор Казанцев – за что?.. Серьёзные господа чиновники долго допрашивают деревенского парня, который шёл в лес то ли за грибами, то ли за хворостом. Потом – деревенского шляхтыча, который, вроде, продавал оружие, взятое с мёртвых повстанцев. Соседи перешептываются. Александра сослали в Калмыкию не за что, здоровье у него слабое, он не выдержит этого. Эшенберг. «Я хотел убить его, – говорит Казимеж, – но ведь другого пришлют». «Одной мразью на свете будет меньше», – отвечает трудолюбивый чиновник, законопослушный, православный Фёдор Алексеевич. И вырывается из камеры. Выхватывает у кого-то саблю, кого-то режет, кто-то стреляет. С ладони Эшенберга капает кровь. Зовут доктора. У Воздвиженского кончился перевязочный материал, Юшкевич передаёт ему то, что носил с собой с тех пор, когда получил оружие. Перевязанного Казанцева возвращают в камеру. Он шепчет, что не будет долго жить,– такое в его возрасте. Просит не забывать про Анну, писать ей. Приговор Юшкевичу – ссылка куда флора поинтереснее. К Байкалу на десять лет, решает Эшенберг. Юшкевич интересуется, как же там с прогрессом в виде железных дорог, или всё-таки придётся идти пешком? Полицейские долго возятся с замком, Юшкевич прислоняется к стене. На этот раз Казанцев остаётся на месте.
Вещей с собой позволяют забрать не много. Эшенберг протягивается к ленточкам, одна падает в огонь. Полицейский Довгаль выхватывает и тушит её.
Довгаль сопровождает Юшкевича на первом этапе длинного пути. Восстание нанесло больше вреда народу, чем все излишества власти, говорит Довгаль. А народ будет процветать в Российской империи. Через пятьдесят лет всё будет просто прекрасно. Мы, наверно, ещё сможем увидеть, так ли оно, отвечает Юшкевич.
***
Так давно не виданная Кристиана сможет жить в Европе – у неё есть богатая тётушка. Может быть, даже пойдёт на поправку. Анна не пропадёт, она ведь такая честная девушка. Грицкевич и Стахъевский. О них не было слышно в городе, может быть, они прошли выбранный путь до конца, и буду надеяться, что прошли его честно.
Он будет хранить память о порядочной семье соседей, которую раздавила Империя, и об отчаянной смелости перед ней тихого, простого человека. О необузданной вере и любви, о безумной решимости проливать свою и чужую кровь, на которую честных людей вынудила она же. Они совершили ошибку. Они отпустили «в Байкал» того, кто будет помнить, и теперь всегда будет – свободным.
***
Обн.: Прибайкалье, 1866г.
Мой отчёт об игре «Городок» про восстание 1863 г. Возможны некоторые неточности.
Отчизна песен и оратаев,
за что нас мучишь и доколь?
В какое радостное завтра
ведешь ты через кровь и боль?
Откуда злобы полыханье
и клятвы ложные Литвой?
Что за палящее дыханье
над этой детской головой?
Отчизна ты моя, послушай,
против кого и с кем идешь?
Зачем мне разрываешь душу
и от кого чего так ждёшь?
1972
Юстинас Марцинкявичюс, пер. Михаил Родионов
Жизнь Казимежа Юшкевича, учителя естествознания гимназии города Радома, в 1862 году складывалась весьма неприятно. Жена Кристиана уехала лечиться от чахотки. Обожаемый поэт Анджей Каминский был убит на дуэли, на которой Юшкевич присутствовал как секундант, а его неопытностью мог воспользоваться секундант противника прапорщик Андрей Александрович Орлов. Учитель пребывал в некоторой растерянности и общался в основном со своей добросовестной экономкой Анной Фёдоровной Казанцевой, её братом гимназистом Александром и в смежной квартире проживавшим их отцом чиновником Фёдором Алексеевичем Казанцевым. Казанцевы его часто угощали у себя, в комнате у них висел портрет покойной матери и (не покойного) Его Величества Государя Императора. Из окна открывался вид на квартиру уездного исправника Сергея Михайловича Одинцова, которого Юшкевич воспринимал как хоть высокопоставленного и богатого, но, прежде всего, соседа. А также – вид на жандармерию и управу благочиния.
***
На Рождественской мессе учитель Юшкевич пытается сердцем принять слова ксёндза, что следует любить каждого человека, не только близких и друзей. Не получается. Свеча упала – плохая это примета. Казимеж отправляется на вечер у Радзивиллов: сельский коллега Франтишек Челмицкий пригласил его, учителя языков Антония Витольда Грицкевича и учителя «гистории» Йозэса Стахъевского побеседовать. На беседе выясняется, что Челмицкий принадлежит к местному руководству восстания, которое должно вот-вот начаться. Юшкевич знает, что восстания чистыми и прекрасными не бывают, думает, что шансов на победу крайне мало (разве это первая попытка?). Челмицкий говорит, что другой возможности может не быть. Он так сильно верит, его так жалко. Эй, а если на балу рядом услышат выстрелы холостыми патронами!? Юшкевич, единственный из гостей, берёт пистолет. Франтишек, я слабый человек, могу испугаться, забери у меня его, если сочтёшь нужным, я не донесу на тебя. А если хочешь, чтобы стрелял – придётся учить.
У переправы через речку Юшкевич сваливается на глинистый берег. Жандармский патруль созерцает, как он разыгрывает пьяного, и даже не интересуется, что учитель носит к собой. Про шляхетское право на личное оружие Юшкевич с перепуга не помнит, и в ту ночь спит в обнимку с пистолетом. В предчувствии важных событий он оплачивает все счета и пишет удостоверение своей экономке, которым обязывает её их оплачивать и забирать своё жалование, если сам будет не в состоянии это делать. В указанное Челмицким время поспешно собирается на урок. Как хорошо, что молодой князь Генрик приглашал посмотреть новую книгу! Но совестно отправлять сопровождающего Александра назад, пообещав ему крокодил в следующий раз. В то же утро сосед исправник Одинцов разгуливает по комнате и рассматривает пистолет, вслух размышляя об особенностях его употребления. Фёдор Алексеевич через открытое окно советует спросить в жандармерии.
При возне с оружием на землю падает крестик, подарок сестры – опять примета. Челмицкому приносят письмо, тот показывает его Юшкевичу. Восстание в Польше началось. Письмо странное, в нём обещают то, чего ещё нет – но, может быть, так действительно привлекут людей? Польша уже борётся, увы, люди уже гибнут – есть ли у нас право оставить её одну? Для gente Lituanus, natione Polonus она должна бы значить ещё больше, чем для его коллег «литвинов». Есть ли право остаться в стороне, если вся жизнь была наполнена ожиданием часа, когда Ойчизна сможет получить свободу? Присяга? А что это означает – надо будет делать всё, что укажут? Не надо даже присяги? Меня предупредят, когда будет нужно? Стрелять буду, только если не окажется иного пути... Юшкевич отправляется домой с заряженным боевыми патронами пистолетом, листовками, алыми и белыми ленточками да указанием согласиться на мнимое сотрудничество, если схватят жандармы.
Казимеж желает поговорить с коллегами, но их трудно найти в свободное от работы и их развлечений время. Кругом – уши, так что разговоры ведутся как будто бы о теме деликатной – но иной. «Любовь бывает безумная и слепая, но это – любовь. Если она существует, должны быть не только стихи о ней». Пан Грицкевич не хочет ало-белую ленточку. Юшкевич объясняет, что это не излишество, это – ради безопасности. Он не хотел бы в сумерках по ошибке всадить пулю в своего друга. Пан Стахъевский приветствует происходящее, но ведёт себя слишком несдержанно. Лехослава Терновского, про которого упоминал Челмицкий, нигде нет. Сотрудники больницы советуют обращаться с вопросами по месту жительства к жандармам, да больница как-то приветливее. И санитара больничного Казанцевы иногда обедом угощают. Гимназиста соседа Александра почему-то уводят в жандармерию, а после одного урока пана Стахъевского Саша бросает гимназию. Мало что за дурь у этих молодых. Челмицкий, если искренне, д-дурак, ну а кто в таком случае я – если как бы всё понимаю, а его слушаюсь и ввязываюсь? Да моя жизнь и так глупая, Каминский–Орлов–рукописи, бессмысленная гибель в мирное время, и ничего не поделаешь,– а тут хоть смысл есть. Старый знакомый, ещё один литвин (что это у них за новая мода такая?), полицейский Довгаль, предупреждает про опасные мысли у людей и призывает их переубеждать, а также рассказать про такие настроения управе благочиния, которая никого арестовывать не станет. Юшкевич интересуется, не понравилось ли бы Довгалю работать в благочинии Польши – оно ведь тоже означало бы заботу о согражданах. Да нет, дело в том, чтобы не пролилась кровь, сохранился бы народ... Юшкевич пытается себе представить, что завтра ему может понадобиться стрелять в Довгаля. Это не помещается в голове. Он сидит в ресторации с коллегами из гимназии, те рассказывают не слишком научно обоснованную историю про крокодила Радзивилла. В ресторации обслуживают медленно, приезжий высокопоставленный чиновник господин Александр Павлович Эшенберг даже уходит, не дождавшись. Юшкевич пытается донести до коллег мысли Довгаля, тем более, что они считают того честным человеком, и напомнить о «не убий», но на товарищей это не оказывает сильного впечатления. Зато они умудряются попасть в крайне неудобное положение. «Шляхту погубило буйство, пьянство и вольность» – «С чего начнём воздержание?», на что жандарм (?) у столика рядом отвечает – «Трепло вы!». Стахъевский считает это за оскорбление, вроде бы Грицкевич говорит, что это правда. Теперь уж проповедь не прочтёшь. На обратной дороге кто-то выдвигает идею начать с казначейства. «Впервые слышу про нечто на эту тему, что принесёт практическую пользу», – грустно шутит Юшкевич.
По дороге в корчму приходится переправляться через несколько благоучинённую, но всё ещё опасную переправу. Юшкевич Челмицкому тогда говорил – если что-то и начнётся, то там и увязнет! Жена доктора Агафья Станиславовна Рогова находит, что берег прибран со стороны города, а не прибран – с другой стороны, на землях Радзивиллов. По совету Довгаля Юшкевич собирается написать жалобу на этот счёт. Хочется составить и завещание, но даже сосед, казначейский чиновник, не знает, где именно это делается согласно новейшим порядкам. (У Фёдора Алексеевича ныне столько работы, что он даже пить бросил). Спрашивать в управе благочиния может быть подозрительно. Больше всего Юшкевич хочет найти отца Зигмунта и спросить его, как следует поступать христианину во время надвигающегося кровавого восстания, да отца невозможно застать на месте. Про Зигмунта говорил Франтишек, а другой, приезжий ксёндз, не вызывает такого доверия. В воздухе – предчувствие. Фёдор Казанцев советует детям в случае чего прятаться в больнице рядом, Юшкевич советует Казанцеву быть поосторожнее в казначействе. Кому же эти счета оплачивать нравится.
Однажды во время сильного дождя Юшкевич через окно видит, как к жандармерии сзади подбегают и в лес убегают два человека. Дым, огонь – то ли управа, то ли жандармерия горит, люди толпятся на улице. Выстрелы? Он сопровождает Анну в сторону больницы, возвращается домой, она бежит обратно за ним, Казанцев старший тоже, он их с трудом уговаривает, что отсюда лучше видно, а огонь не перебросится, потушат. Мысли – о том, что это, наверно, начало, но почему никто не предупредил? Теперь что, стрелять? В кого?
В суматохе в больницу несут раненых, ломятся в дверь жандармерии (помогает откуда-то появившийся молодой князь Генрик Радзивилл). Среди раненных в больнице – Грицкевич (как? почему?), он говорит, что надо предупредить остальных. Из «остальных» Юшкевичу известен Стахъевский. Со двора Стахъевского видно, как из больницы уносят тело Челмицкого. Земля уходит из-под ног. Даже не на секунду.
Пан Стахъевский решает, что «погибла Ойчизна», и по этому поводу устремляется напиться и застрелиться, или кого-нибудь застрелить, или вызвать их оскорбившего жандарма на дуэль. Приходится пытаться усмирить коллегу, а на идею пригласить Юшкевича секундантом Казимеж отвечает, что скорее уж застрелит Стахъевского сам. Юшкевич пытается довести Йозэса с него глупствами до костёла – пусть ксёндз вразумит. Ксёндз Зигмунт Бранкович встречается прямо на дороге, и, хоть сперва говорит, что церковь дуэлей не одобряет, после пояснения причин выдаёт буйному дуреню благословление. Мир сошёл с ума! У казармы панов учителей спрашивают о наличии у них оружия. Оружие есть, право есть.
Юшкевич теряет надежду остановить Стахъевского. Повсюду кишат солдаты и жандармы. При очередной проверке, услышав фамилию, внезапно появляется прапорщик Орлов. Тот самый секундант Белозёрского на дуэли, на которой был убит поэт Анджей Каминский. Юшкевич и сам понимает, что формально ему нечего спросить с Орлова, так что советует больше с дуэлями дела не иметь и знакомств такого рода, как с ним, не заводить. Приятная встреча, ничего не скажешь. На следующем шагу его вежливо просят зайти внутрь и ответить на несколько вопросов. Спрашивает господин Эшенберг – только почему? Растерявшийся из-за всех этих почти одновременно его застигнувших обстоятельств, Юшкевич отвечает. «А потом вы это повторите на военном трибунале», – изрекает Эшенберг. Что!? Как поджигали жандармерию!? Юшкевич понимает только, что теперь он уже не скажет ничего. Стахъевскому за его дуэль, говорят, и вовсе грозит казнь. А Юшкевич должен отправляться домой и сидеть там. Соображает он ровно столько, чтобы объяснить, что если ему не позволено гоняться за паном Стахъевским, пусть о благоразумии того позаботятся жандармы, и – чтобы отправиться домой. Встреченный патруль желает его обыскать, но оставляет в покое при совете пойти к господину Эшенбергу и выяснить, кто тут начальник поважнее. Обыска Юшкевич крайне не желает – он хоть и роздал все листовки, а письмо и ленточки всё ещё при нём. Псякрев, значит, тот деликатный господин начальник действительно большой. А пока местные власти не знают, что он под домашним арестом, можно чуть по городу погулять.
Жизнь дома тоже странная. Казанцевы завели домовую книгу, в которой пишут, кто когда ушёл и пришёл. Юшкевичу власти тетради для этих нужд не выделили, за свои средства он её завести отказывается – да и куда-то ходить не дозволенно. Про пана Грицкевича ничего не слышно. Счета и жалованье не поступают. А город вокруг, похоже, живёт как жил, как будто бы военное положение было бы у одних только Казанцевых. Завещание написать по-прежнему хочется, где и как – неизвестно, да и управа благочиния сгорела, она в одном здании с жандармерии. Фёдор Казанцев, похоже, согласился бы поставить печать на документе с фальшивой датой, если это нужно для благих целей, но тут Казимеж осознаёт, что замысел бесплодный, так как он хотел бы переписать имение Лещиново жене и Анне. Или просто Анне. К Казанцевым погостить приходит соседка Пелагея Львовна Одинцова, у неё мужа теперь много дел. Гимназиста Александра то нет дома, то отец пытается удержать его, а тот бормочет нечто про «они меня слушаются» и убегает. Приходят слухи – то ли где-то стреляли, то ли корчму вырезали. Значит, восстание всё-таки имеет место, надеялись не зря! Но не удивительно, что вести о нём не радостные. Юшкевич не собирается сбежать – схватят. Прятать улики, скрывать свою причастность? А как же светлая память Франтишека Челмицкого, который так верил в своё дело, который поверил Юшкевичу и оставил ему его свободу, не потребовав присяги? Теперь он использует эту свободу, чтобы сохранить верность. Хоть и совестно как бы причислять себя к ним, когда на деле не сделал и не сделаешь ничего.
Плохие новости – задержали Александра Казанцева. Его отец и сестра переживают, несут в тюрьму тёплую одежду. Что же он мог сделать? В жандармерии, как прекрасно видно в окно, хозяйничает Эшенберг. Кто-то спрашивает, не пойдёт ли пан учитель на мессу. Месса – хороший повод. Казимеж собирает необходимые вещи и объясняет соседям, что идёт к Эшенбергу за позволением на неё отправиться. На коротком пути до жандармерии он отчетливо осознаёт, что теперь мог бы взять пистолет и пристрелить господина Главного Начальника. Впервые в жизни понимает, что смог бы.
Из жандармерии, его, разумеется, уже не отпускают. Пистолет Эшенберг отбирает сразу, а листовки и другое обещают обязательно найти. Вы так хотите видеть это? Что же, хорошо. Юшкевич пристегивает ало-белую ленточку к сюртуку. Мимо ведут Марыську, служанку вдовы Гражины Каминской. Какие же неожиданные встречи с людьми из той жизни. Рядом с арестованным кто-то забывает ружьё, потом спохватывается. А ведь тут могли бы быть три трупа, будь тут кто-то с другими настроениями. За стеной слышен шум, крики, голос – неужели – соседа Фёдора Алексеевича? Эшенберг находит время для беседы. «Я никого не убил», – говорит Казимеж. Он ведь видел вблизи, как убивают человека. Это жутко.
Юшкевич оказывается в камере рядом со своим соседом. Фёдор Казанцев – за что?.. Серьёзные господа чиновники долго допрашивают деревенского парня, который шёл в лес то ли за грибами, то ли за хворостом. Потом – деревенского шляхтыча, который, вроде, продавал оружие, взятое с мёртвых повстанцев. Соседи перешептываются. Александра сослали в Калмыкию не за что, здоровье у него слабое, он не выдержит этого. Эшенберг. «Я хотел убить его, – говорит Казимеж, – но ведь другого пришлют». «Одной мразью на свете будет меньше», – отвечает трудолюбивый чиновник, законопослушный, православный Фёдор Алексеевич. И вырывается из камеры. Выхватывает у кого-то саблю, кого-то режет, кто-то стреляет. С ладони Эшенберга капает кровь. Зовут доктора. У Воздвиженского кончился перевязочный материал, Юшкевич передаёт ему то, что носил с собой с тех пор, когда получил оружие. Перевязанного Казанцева возвращают в камеру. Он шепчет, что не будет долго жить,– такое в его возрасте. Просит не забывать про Анну, писать ей. Приговор Юшкевичу – ссылка куда флора поинтереснее. К Байкалу на десять лет, решает Эшенберг. Юшкевич интересуется, как же там с прогрессом в виде железных дорог, или всё-таки придётся идти пешком? Полицейские долго возятся с замком, Юшкевич прислоняется к стене. На этот раз Казанцев остаётся на месте.
Вещей с собой позволяют забрать не много. Эшенберг протягивается к ленточкам, одна падает в огонь. Полицейский Довгаль выхватывает и тушит её.
Довгаль сопровождает Юшкевича на первом этапе длинного пути. Восстание нанесло больше вреда народу, чем все излишества власти, говорит Довгаль. А народ будет процветать в Российской империи. Через пятьдесят лет всё будет просто прекрасно. Мы, наверно, ещё сможем увидеть, так ли оно, отвечает Юшкевич.
***
Так давно не виданная Кристиана сможет жить в Европе – у неё есть богатая тётушка. Может быть, даже пойдёт на поправку. Анна не пропадёт, она ведь такая честная девушка. Грицкевич и Стахъевский. О них не было слышно в городе, может быть, они прошли выбранный путь до конца, и буду надеяться, что прошли его честно.
Он будет хранить память о порядочной семье соседей, которую раздавила Империя, и об отчаянной смелости перед ней тихого, простого человека. О необузданной вере и любви, о безумной решимости проливать свою и чужую кровь, на которую честных людей вынудила она же. Они совершили ошибку. Они отпустили «в Байкал» того, кто будет помнить, и теперь всегда будет – свободным.
***
Обн.: Прибайкалье, 1866г.