Древо Жизни

Время после-около Vėlinės, Дня Усопших; переписка-разговоры; свет на кладбище, где прошлое перетекает в сегодня – и я думаю, какая же удивительная история здешних мест. В ней есть многоголосие, или – это дерево со множеством ветвей. Даже за последние пару сотен лет, а тем более за шестьсот, за восемьсот столько раз успела поменяться внешность и воплощение. Люди, идеи приходят волнами, что укореняется – а что становится почвой, из которой прорастает новое движение, заранее непредвидимое и удивительное, продолжающее линию развития в своей собственной форме. Это не одно-единственное русло, в нём есть несколько ветвей, и как только одна погибает, на том месте ветвится новая. На течение можно смотреть не с одной точки, и это тоже – часть жизни, живучести. Прошлое не уходит, оно гармониками накладывается на настоящее, в итоге всё звучит несколькими эпохами сразу, в каком-либо понятии или смысле их могут быть целых три или больше. В истории-как-рассказе с виду противоположные элементы через сотню-другую лет ложатся рядом как взаимодополняющие и оттеняющие друг друга нити. Люди, которые не поняли бы или не приняли бы языка, веры, сословия друг друга, оказываются в итоге заодно. И возможно потому то, что здесь проросло, не искоренить, не спилить и не сорвать (да это не теперь началось, лишь на язык посмотрите) – и будущее конечно же будет непредвиденным и неожиданным для нас-отсюда, но я уверенна, что и оно будет про то же.
Возможно, так и в других местах, или вовсе во всех, просто я не очень-то знаю другие.

Vėlinės, Antakalnio karių kapinės

Говорят, вечером 1-ого ноября (Всех Святых), в выходной (для многих), на Солдатском кладбище в Антакальнис было множество людей. Я же только 2-ого, в День Душ, по пути домой вышла и нашла кладбище. Стоял тёплый, с лёгкой дымкой вечер, уже поздний, после десяти. Людей немного, они тихие, только некоторые подсвечивают себе дорогу. На кладбище темно, догорающие свечи-лампадки светятся на холмах. Нашла могилу, в которой перезахоронен Адолфас Раманаускас-Ванагас. Снизу свечек за невысокой стенкой не видно – только крест и посажёные дубы светятся заревом.
У могилы сидит молодая пара, уходит. Приходит другая, ставит свечку. Приходит местный парень и его иностранный гость, он спрашивает, кто же тут. (Потом, уходя, подальше встречаю их, слышу обрывок – «стал символом Сопротивления»).
Приходят несколько девушек и юношей, ставят свечку. «Давайте помолимся», говорит одна. Они долго стоят молчаливо, а потом начинают читать молитву вслух.
Я отодвигаю свечки от деревцев, гашу тех, которые норовят превратиться в костёр; смотрю, повернувшись спиной к огню, на холмы и силуэты деревьев в ночном небе. Есть особое спокойствие и уют, который укутает только в ночном лесу. И здесь он тоже есть.
(Я не вполне могу поверить, что всё это – на самом деле; ещё с похорон. А ведь – на самом).

Фотоаппарат куда менее чувствителен к свету, чем глаза, он увидел так.

( 8 photo )

Ванагас, послесловие

Дорогой дневник, теперь получается, что только в специальные дни есть сладкая возможность размышлять и писать, о чём возможно и давно хотелось, так что иногда получается много сразу.
Почему, что именно меня так трогательно удивляет в погребальной процессии, заполнявшей всю улицу от Нижнего Замка до Петра-и-Павла и включавшей человека на коне, человека с спортивным велосипедом, и много разных других людей, в том числе с воздушными шариками. В «погребальном костре» из поминальных лампадок в ночь Велинес. Девушках и юношах, которые среди ночи приходят со свечками, молятся в голос и приводят друга из другой страны. Это не нечто, что ожидаемо, понятно само собой, отнюдь. Возможно, где-то есть и какая-то более официальная точка зрения, но она от меня далеко и мне ничуть не мешает. (Политический прогон с иронией к теперешним правящим опущен).
Но ночные парочки – точно не потому, что кто-то велел. Значит, я вижу это наяву, на деле: оправдание одной из очень древних свобод свободного человека на этой земле, права взять оружие и защищаться от тех, кто взял власть и потерял всякую меру и честь. (Я не знаю, есть ли это в каком-либо кодексе, но в целом, сколько помню историю, де факто есть). Не дожидаясь веления давно пропавших законных властей. Наверно, разные люди сталкивались с разным, я же тут только про свои наблюдения. Я никогда не слышала однозначного оправдания в единый голос от тех, кто мне были наиболее близки и дорогие. Даже в семье могу слышать отнюдь не один подход, потому что дочь фермеров-«бандпособников» и идейный пацифист до мозга костей могут сойтись по сути, но никак не в окрасе этого обсуждения. В более близком и дальнем кругу общения я чаще слышала про неоднозначности, расхождения с гуманизмом, удивительные условия, которые надо бы выполнить, чтоб оправдали. Или вовсе про нежелание про такое видеть и слышать, потому что печально (да не то чтоб я не знала что иногда да, очень тяжко). Есть и такое, про что мне не говорили, но в целом в обществе есть, так что и поближе вполне может иметь место. На послевоенной войне люди были отнюдь не на одной стороне. И я полностью понимаю, что так могло быть, у людей могли быть причины и мотивы, могло быть всё. Мне трудно понять только подмену, когда вместо осознания, признания человеческого достоинства более своей стороны и хотя бы возможности его на другой, стараются обесценивать, отрицать, очернять, замылить, отодвинуть – что угодно, лишь бы не сказать: да, было так, они выбрали так, мы можем их понять, но здесь и теперь мы вместе.
И потому я с трудом верю глазам, всего-навсего своим глазам и ушам в те моменты, которые застала сама. Но приходится. У нас признают за человеком право быть героем, со всей печалью – и со всем светом. Да, это – про нас живых.